Возвращение
Полет обратно прошёл в молчании. Лейкерс что-то понимал без слов. Или просто устал. Вертолёт гудел, горы уходили под крыло, а я держал в руке осколок — твёрдый, как обещание, дать хоть один ответ.
Город принял обратно без вопросов. У меня же их было предостаточно.
На КПП скучал дежурный МПшник. Шлем был сдвинут на затылок, в руке — кружка с чем-то тёмным и явно не по уставу. Он скользнул по мне взглядом, отметил броню, метки допуска. В его глазах не было ни бдительности, ни интереса — только тягучая усталость после долгой смены. Он махнул рукой, даже не глядя на терминал.
— Проходи. Не задерживайся.
Я кивнул и пошёл дальше, вглубь купола.
Город раскрылся передо мной во всей своей послепраздничной наготе.
Новый год кончился. Остались следы.
Будто прошёл не праздник, а аккуратный, хорошо организованный ураган. Под ногами хрустел мусор — обрывки упаковок, серпантин, пустые гильзы от фейерверков. Гирлянды ещё висели — кое-где мигали, кое-где просто болтались мёртвыми нитями.
Посреди всего этого на центральной площади стояла ёлка. Настоящая. Кривая, ободранная, с перебинтованным стволом. Верхушку кто-то утащил. Видимо, на память.
Под ёлкой спал сталкер в костюме Деда Мороза. Борода съехала на бок, красная шапка валялась в снегу, а из-под плаща торчал стандартный армейский ботинок. Он дышал ровно и счастливо, как человек, который свою норму праздника выполнил с запасом.
Чуть поодаль двое МПшников курили, прислонившись к броневику. Один из них лениво пнул пустую бутылку, второй рассматривал небо с таким видом, будто ожидал от него извинений.
Городу было хорошо.
Он выжил. Этого достаточно.
Я позволил себе просто идти.
Без цели.
Без маршрута.
Город был в таком состоянии, когда он сам подсовывает причины не спешить.
На стене светился экран.
Реклама турнира.
Стартует турнир «Битва на Неве». Прямая трансляция. Участвуй или присоединяйся к болельщикам!
Кто-то кричал лозунг, кто-то обещал «чистое мастерство» и «честную игру». Внизу мелким шрифтом бежали условия, которые никто не читал.
Рядом толпились зрители. Одни смотрели с интересом, другие — с привычкой. Кто-то делал ставки, кто-то просто грелся у генератора, не особо вникая, что именно происходит на экране.
Я постоял пару секунд.
Посмотрел, как один из бойцов остался против троих. И быстро прикинул его шансы. Ликующая толпа похоже была такого же мнения.
Гул усилился. Всё по плану.
Городу это нравилось.
Рынок жил своей ленивой жизнью. Над прилавками висели таблички: «Новогодние скидки!», «Подарки для близких!», «Согрей себя и друга!». Под «другом», разумеется, подразумевалось оружие или броня.
Автомат с напитками бодро светился надписью: «С НОВЫМ ЦИКЛОМ!»
Я взял стакан, сделал глоток и сразу понял — зря. Вкус был ровный, аккуратный, ни за что не цепляющийся. Я поставил стакан на край ящика и пошёл дальше.
Недалеко от площади дети бегали между контейнерами, играя в турнир. Один изображал комментатора, другой — бойца, третий валялся на снегу, драматично «проиграв». Взрослые не вмешивались. Видимо, считали, что так даже полезнее.
Я шёл, ловя себя на странном ощущении:
Меня ничего не тянуло.
И ничего не отталкивало.
Город отдыхал.
Система была довольна собой.
Даже хаос здесь выглядел запланированным.
Я остановился, поправил крепление на броне, машинально проверил снаряжение — всё было на месте. Слишком правильно.
Где-то внутри шевельнулась мысль, что я просто жду, пока это ощущение пройдёт. Пока город либо увлечёт, либо отпустит.
Он не сделал ни того, ни другого.
Я вздохнул и пошёл дальше, углубившись в собственные размышления.
Почему люди до сих пор празднуют Новый год? Наша точка отсчёта не имеет к этой дате никакого отношения. Никаких религиозных, никаких астрономических связей. Чистая абстракция. Но привычка оказалась сильнее логики. Людям нужен был хоть один день в году, когда можно делать вид, что отсчёт начался заново. Даже если завтра всё будет по-старому.
Я так и не нашёл другого ответа. Привычка. Иллюзия контроля над календарём в мире, где время давно потеряло линейность.
Когда мыслительный зуд утих, я уже стоял у чёрного входа в лабораторию Теслова. Рука сама потянулась к отсеку на поясе — проверить, на месте ли осколок. Твёрдая, холодная поверхность под пальцами. Единственный предмет во всём этом цирке, у которого было осязаемое и понятное значение.
Здание выросло передо мной тёмным, мрачным замком. Никаких праздничных огней. Даже привычные красные лампы охранного контура потускнели и устало мигали с перебоями, словно и они решили взять отгул после бессмысленной новогодней вахты.
Здесь определённо не праздновали.
Я вошёл внутрь.
Спертый воздух ударил в горло — пахло озоном, пылью и застоявшимся отчаянием.
Глаза привыкали к темноте, выхватывая из мрака лишь очертания груд — то ли запчастей, то ли мусора, брошенного на полу впопыхах.
И тут я увидел ногу.
Нога, точнее её ступня в стоптанном тапке, монотонно раскачивалась на пятке туда-сюда. Дёрганый, нервный ритм. Как у сломанного метронома, который всё ещё пытается отбивать такт несуществующему времени.
Тень почти полностью пожирала её хозяина. Если бы не тусклая точка тлеющей сигареты, блуждавшая в темноте на уровне головы, можно было бы подумать, что нога — беспризорная.
— Николай, ты в порядке? — спросил я настолько тихо, насколько позволяла тревога. Я и правда не был уверен, что это он.
В ответ — только шипение табака на угольке и скрип пружины под весом тела.
Я двинулся ближе, обходя груды хлама. В просвете стоял круглый стол, два кресла и потрёпанный диван. В одном из кресел сидел обладатель бродячей ноги, сгорбившись, будто стараясь занять как можно меньше места в мире.
Я опустился на диван напротив.
Стол был завален чертежами, поверх которых стояли две пепельницы, утыканные окурками, словно декоративные ежи из пепла и бумаги. Полупустой стакан оставил на схеме мутные кольца-призраки. Рядом — почти пустая бутылка с жидкостью цвета моторного масла.
По спине пробежал холодный пот.
Я видел Теслова уставшим.
Видел одержимым.
Но таким — никогда.
Состояние полного, беззвучного краха.
И я не мог понять — в чём дело?
Последствия бурных выходных? В это совсем не верилось.
Фигура втянула ногу обратно в полумрак. Раздался скрип пружин, и из тени, прямо над столом, медленно показалось небритое лицо Николая.
Он смотрел на меня пристально, будто разгадывал сложнейшую головоломку — и пытался опознать в ней мои черты. Не отрывая взгляда, с автоматической, отточенной ловкостью открыл бутыль, плеснул в стакан и снова отклонился в темноту. Рука с сигаретой дрожала.
— Я перебрал все возможные варианты. Понимаешь? ВСЕ!
Разум приказывал не торопиться с ответом, но тревога накатывала тяжёлой, солёной волной. Скрывать её было бесполезно. Мой взгляд блуждал по темноте, цеплялся за тлеющий огонёк и тонул в полном непонимании.
— Я запускал тессеракт, — голос Теслова прозвучал из мрака хрипло, но с каким-то навязчивым, лихорадочным спокойствием. — Сотни раз. Видел свою жизнь. От первого крика до… последнего вздоха. Все развилки. Все «а что, если». — Он сделал затяжку, и кончик сигареты вспыхнул, освещая на миг впалые щёки и горящие глаза. — Но я так и не смог сделать того, что сделал ты.
Он говорил ровно, почти методично, но в каждом слове чувствовалась трещина.
— Как? — спросил он тише, и это прозвучало страшнее крика. — КАК ты это сделал? Как ты продавил время? Я знаю теорию. Я создал аппарат! Но алгоритм не сходится! Повторить нельзя! Это был… баг. Счастливая случайность. А я… я пытаюсь воспроизвести случайность. Понимаешь абсурд?
— Сделал… что? — осторожно спросил я, давая ему раскрыть карты, но уже догадываясь.
Он посмотрел на меня так, будто я спросил, зачем дышать.
— Ты передал себе сигнал в прошлое. — Он с силой провёл ладонью по лицу. — А я… Я перепробовал всё. Всё, что можно было рассчитать, смоделировать, просимулировать.
Он медленно провёл рукой по чертежам, и я увидел, как дрожат его пальцы. Не от страха. От нервного истощения.
— Алгоритм не сходится. Ни в одной из 8473 итераций. Твой прорыв… — он резко, почти болезненно кашлянул, — …был не прорывом. Аварийным клапаном. Счастливой аномалией в потоке энтропии. Воспроизвести нельзя. Это не тупик. Это стена. И я… я разбил об неё голову.
Он замолчал.
Его отчаяние было не эмоцией, а физическим объектом в комнате. Тяжёлым. Липким.
— Я тоже не нашёл, что искал, — сказал я наконец. — В горах. Тупик за тупиком.
Но есть… зацепка.
Кажется.
Я нажал на защёлку отсека. Привод коротко и чисто щёлкнул.
Николай, не глядя, затушил сигарету в пепельнице-еже.
В моей руке мелькнул осколок. Я положил его на стол, рядом с кольцом от стакана. Камень был тусклый и немой.
Теслов медленно наклонился вперёд. Его взгляд скользнул по камню без тени любопытства.
— И что?
— Говорят, это летопись. Частный архив. В нём может быть…
— Я знаю, что это, — перебил он. — Нейроимпринтерная болванка. Старая технология. Заливали сны, обрывки памяти, инструкции прямо в кору. Примитивно. Ненадёжно.
— Откуда ты… — начал я, но он уже устало махнул рукой.
— Я инженер. Это моя работа — знать старый хлам.
— Хорошо. Как его посмотреть?
Теслов фыркнул, откинувшись в кресло.
— Нечего там смотреть. Таких «осколков» — тысячи, если не миллионы. Бабушкины фотоальбомы, только в черепной коробке. Найти в этой свалке что-то конкретное… невозможно. Статистический ноль.
В груди похолодело.
Ещё один тупик. Я смотрел на камень, и он вдруг перестал быть осколком тайны. Просто булыжник. Бессмысленный груз, который я тащил через горы, через клетку, через собственное упрямство.
Пальцы сами сжались в кулак. Потом разжались. Ничего не изменилось.
Теслов смотрел на меня. Он слишком хорошо понимал это чувство.
— Ридер для них… — его голос был хриплым, будто каждое слово приходилось выцарапывать из горла. — «Онейрос», кажется. Должен быть где-то… в подсобке. В коробке с устаревшим хламом. Если крысы не сожрали.
Он не предложил встать. Не спросил, надо ли. Просто выдал информацию, как автомат выплёвывает патрон, когда нажимают спуск.
Этого было достаточно.
Я уже сорвался с дивана.
Подсобка встретила запахом старой пыли, перегретых конденсаторов и дохлого времени. Я рылся в коробках, скидывая на пол детали, названий которым уже никто не помнил.
— ЕСТЬ!
Шлем. Потрёпанные кожаные ремни, визор в мелких царапинах, толстый жгут оптоволокна, торчащий сзади, как спинной мозг. Тяжёлый. Пыльный. Похожий на инструмент для пыток из фильмов, которые никто уже не смотрит.
Я выволок его в зал, сдул пыль с визора.
— Запусти.
Теслов молча встал, отодвинул бутылку. В его движениях появилась тень автоматизма — инженерный режим. Он взял паяльник, флакон со спиртом.
Минут пятнадцать ловких, нехитрых действий. Чистка контактов, перепайка двух проводов, проверка мультиметром.
— Готово, — бросил он, откладывая инструменты. — Заряд есть. Совместимость — пятьдесят на пятьдесят.
Он не смотрел на меня. Пальцы машинально вытерли паяльник о край стола, отложили в сторону. В этом жесте не было надежды. Только усталое, выученное «надо доделать».
— Садись.
Я сел. Шлем был тяжёлым, ремни — старыми, потрескавшимися, но пальцы сами нащупали пряжки. Кожа помнила чужой затылок. Десятки, сотни голов до меня.
— И молчи, — буркнул Теслов, подключая жгут оптоволокна к блоку питания. — Если там есть хоть какой-то заряд и совместимый сигнал… ты почувствуешь укол. Как будто тебе в затылок воткнули раскалённую спицу. Не дёргайся. Дыши ровно.
Он замкнул контакт.
Холодный укол в затылочный порт — и мир схлопнулся.
Онейрос
Первый фрагмент.
Костер. Низкое, тяжёлое небо. Руки — молодые, загорелые — протягивают истрёпанную рукопись.
Старик в капюшоне принимает её. Пальцы — старые, в узлах вен — бережно оглаживают край листа. Жест. Узнаваемый до судороги. Я видел его час назад. В лесу, у частокола.
Голос, глухой, как дальний гром:
«Я помню этот почерк…»
Пауза. Длинная, тягучая. И тише, почти про себя:
«Где ты это взял?»
Ответа нет. Только опущенная голова. Ком в горле, который не проглотить. И молчание, плотное, как войлок.
Обрыв. Смена кадра — резкая, болезненная, будто кто-то рвёт киноплёнку зубами.
Второй фрагмент.
Пустыня. Красновато-зелёное солнце — огромное, мёртвое, холодное. Песок, пепел, выжженная земля.
Чьи-то руки. Не мои. Чужие. Пальцы, сжимающие цевьё винтовки с такой силой, что костяшки побелели. Они знают это оружие. Оно — продолжение костей.
Взгляд — сквозь прицел. В перекрестии — фигура в блестящей броне. Миниган в одной руке, на лице — спокойное, сытое высокомерие. Тугие мышцы распирают пластины. Шрам. Через левый глаз. Зелёный.
Палец на спуске замирает.
Мысль. Чужая, вдавленная в сознание, как окурок в рыхлую землю:
«Пятнадцать лет».
Вдох.
«Я ждал пятнадцать лет».
Выдох.
Выстрел.
Дорога. Тело в пыли. Пластины брони пробиты, края отверстий оплавлены. Рядом — лист бумаги, кружится в такт ветру вместе с хлопьями пепла.
Чужие ноги уже разворачиваются для шага. Прочь. Не обыскав. Не забрав трофей. Даже не взглянув на тело.
Последнее, что видит глаз — корявые, торопливые строчки, уносимые ветром:
«…И даже череп не забрал».
Щелчок.
Изображение погасло. Не угасло — оборвалось, как сорванный с мясом провод.
Я сдёрнул шлем.
В лаборатории было тихо. Только гул кулеров, тяжёлое дыхание Теслова и собственное сердце, колотящееся где-то в горле. Перед глазами всё ещё стояла пустыня. Этот свет. Мёртвый, холодный, проникающий под кожу.
— Ну? — голос Теслова выдернул меня из песка. — Что там?
Я сглотнул. Во рту было сухо, будто я сам час просидел в засаде под этим красновато-зелёным солнцем.
— Старик, — сказал я. — Летописец. Ему принесли рукопись.
Пауза.
— Он — точная копия того, кто дал мне осколок. Те же руки. Та же манера держать бумагу. Тот же голос.
Теслов нахмурился.
— Этой записи лет тридцать. Не меньше.
— Значит, у него есть сын, — сказал я. — Может, внук. Тот, кто унаследовал этот жест. Этот голос.
— И почерк в рукописи — не его. Он сказал: «Я помню этот почерк». Значит, писал кто-то другой.
— Логично, — сухо кивнул Теслов. — Что ещё?
— Человек с винтовкой. В пустыне.
Я помолчал, выцепляя из памяти чужую, вдавленную мысль.
— Пятнадцать лет. Он ждал пятнадцать лет.
Пауза.
— Дождался. Убил.
— И?
— И ушёл. Ничего не взял.
Теслов молчал.
— Месть, — сказал я. — Похоже на месть.
— Это всё? — тихо спросил Теслов.
— Всё. Больше ничего.
Он выдернул штекер. Звук был таким же окончательным, как щелчок предохранителя.
— Повреждён, — констатировал Теслов, не глядя на меня, изучая бессмысленные пики на экране. — Цепочка памяти разорвана. Шум. Архивный мусор.
Он побрёл обратно к своему креслу. Спина сгорбилась, плечи втянулись. Дверца захлопывалась.
Я смотрел на осколок. Надежда отдалялась от меня, и я хотел ухватить ее любой ценой.
— А если… — голос сорвался сам.
Теслов замер у кресла. Не обернулся. Слушал.
— Если войти в тессеракт не со своим прошлым. А с этим. — Я поднял осколок. — Как с ключом.
Тишина.
Он медленно опустился в кресло.
— В чужую память?
— Да.
Он смотрел долго. Потом хрипло усмехнулся.
— Ты хоть понимаешь, что это значит? Чужая нейросеть. Чужая хронология. Тессеракт просто не узнает тебя.
— А если настроить? — спросил я во тьму, где угадывалось кресло. — Если дать ему не меня, а этот кусок? Сделать так, чтобы он поверил — я часть этой записи?
Теслов молчал.
Воздух в лаборатории стал густым.
Я уже решил, что он не ответит. Но он не сказал «нет». Он просто сидел во мраке, а тем временем пальцы на подлокотнике начали постукивать. Ритмично. Почти механически.
— Безумие, — наконец выдохнул он. — Тессеракт работает с твоим паттерном. Твоей ДНК. Подключить чужую память… это как запустить реактор на крови. Опасно. Непредсказуемо. Я не…
Он опять замолчал. Но пальцы продолжали стучать. И в этом стуке уже не было усталости. Был расчёт.
— Но… — тихо, почти шёпотом. — Если не входить полностью. Если создать не дверь, а замочную скважину… — Он резко встал. Движения стали чёткими, без лишнего. Сгрёб со стола бутылку, стакан, пепельницы — освобождая пространство. — Настроить резонанс на конкретный фрагмент… Сфокусировать поле… Теоретически… можно заглянуть. Не больше. Как в одно окно.
Он посмотрел на меня. В глазах горел холодный, голодный азарт. Инженер получил задачу.
— Сейчас? — спросил я.
— Нет. — Он уже рылся в ящике с инструментами. — Перепаять половину интерфейсов. Сделать переходники. Синхронизировать частоты. — Паяльник, мотки провода, микросхемы легли на стол. — Два часа. Не меньше. А лучше заходи завтра.
Он поднял голову.
— Выйди. Ты мешаешь.
Я вышел от Теслова и позволил ногам нести себя.
Завтра, так завтра. Можно было посидеть в баре, прийти в себя, переварить увиденное. Но сидеть не хотелось. Хотелось двигаться. Или хотя бы занять руки.
Расходники кончились ещё в горах. Патроны, батареи, мелочёвка. Рынок работал круглосуточно.
Я пошёл туда.
Рынок жил своей обычной, ленивой жизнью. Торговцы не спеша раскладывали товар, перекрикивались, пили что-то горячее из пластиковых стаканов. Пахло жареным мясом, дешёвым синтетическим топливом и сырой кожей.
Я остановился у прилавка с оптикой. Перебирал прицелы, примерял к креплению, проверял кратность. Старая начала фонить ещё в горах — пора менять.
Продавец, лысый мужик с татуировками на шее, терпеливо ждал, изредка подкидывая стандартное: «Лучшее качество», «Сам пользуюсь».
Где-то слева, из-за брезентовой шторы у него за спиной, раздался глухой, низкий рык. Злой. Утробный.
Торгаш дёрнулся.
— Не обращай внимания, — буркнул он. — Местный шум.
Я отложил прицел.
— Покажи.
— Да нечего там смотреть, — он отводил глаза. — Товар специфический. Тебе оптика нужна, я хороший вариант придержал…
— Покажи, — повторил я.
Он понял. Отодвинул брезент.
Клетка. Небольшая, тесная. В углу — комок грязно-белого меха.
Тигрис.
— Брак, — торговец сплюнул под ноги. — С мясорубки пришёл. Имплант дрессуры проигнорировал, хозяев… ну, тех, кто пытался приручить, уже нет. — Он усмехнулся криво. — Только на арену теперь. Выпустить против толпы, пусть подохнет красиво. Зрителям нравится, когда кровь.
Я смотрел на зверя.
Тот смотрел на меня.
Не отводил взгляд. Просто смотрел — жёлтым, немигающим глазом.
— Цена, — сказал я.
Торгаш встрепенулся, но надежды в голосе не было.
— Полцены. Всё равно не продать. Сто пятьдесят.
Я достал терминал. Перевёл четыреста.
— Адрес, — сказал я. — Доставка за твой счёт.
Он смотрел на экран, не веря. Потом закивал.
— Да, конечно, быстро, прямо сейчас…
Я развернулся и ушел.
Клетка стояла на земле возле дома.
Рядом — коробка поменьше, с биркой. Подарок от Скупщика: патроны и оптика последней модификации.
Я отошёл на десять шагов. Снял оружие, положил на снег справа. Достать — полсекунды, если что. Но не в руках.
В руках — только пульт от клетки.
Тигрис внутри не шевелился. Только жёлтый глаз блестел в темноте, следя за каждым моим движением. Зверь знал, что клетка открывается снаружи. Знал, что люди не открывают просто так.
Я смотрел на него и видел стичей. Их глаза на стене, когда я шёл с клеткой. Их молчаливый строй. Их готовность умереть за своё.
Торгаш сказал: «Хозяев уже нет». Этот зверь убивал. Потому что не захотел быть вещью.
— Я не знаю, сработает или нет, — сказал я вслух — себе, ему и пустоте. — Но если систему нельзя сломать… может, можно очистить хотя бы свою совесть.
Палец лёг на кнопку.
Щелчок. Воздух спустил давление. Дверца откинулась.
Тигрис не вышел.
Он смотрел на меня, на открытый проём. В жёлтых глазах не было благодарности. Был вопрос. «Ты понимаешь, кого выпускаешь? Ты готов к ответу?»
Я стоял. Руки вдоль тела. Оружие в десяти сантиметрах справа.
— Ну, давай, — сказал я. — Выбирай. Вот и проверим, человек хищник или жертва.
Тишина.
Потом — шорох. Зверь медленно, крадучись, выбрался наружу. Принюхался. Сделал несколько осторожных шагов. Остановился.
Он не смотрел на лес. Он смотрел на меня.
Я ждал и мысленно то ли молился, то ли подавал ему сигналы: просто уходи, не глупи. Сделай подарок себе и мне.
Зверь припал к земле, втянул голову в плечи и сделал два медленных, крадущихся шага в мою сторону, как кошка на охоте.
По моей спине пробежал холодный пот, в глазах всё поплыло от напряжения. Он словно гипнотизировал меня. Я замер и не чувствовал конечностей.
Тигрис пошёл по дуге с левой стороны, заставляя меня повернуться спиной к оставленному плазмагану.
Шаг за шагом он словно призрак приближался. В какой-то момент я отдал себе отчёт: точка невозврата пройдена. Между нами дистанция меньше прыжка. И даже если он прыгнет, моя рука не успеет.
Я принял это. Смирился с возможным исходом. Собрал всё своё мужество, чтобы распрямиться и встать максимально ровно и спокойно. Отдать ему спину было уже не тактическим проигрышем — просто бессмысленно её защищать. Поэтому я позволил ему зайти сзади.
Зверь прошёл тихо, как и положено кошке. Через секунду обошёл меня с другой стороны и лёг на снегу — прямо между мной и плазмаганом.
Ветер шевелил его полосатую шкуру. Тигрис лежал и смотрел вдаль, на лес, который мог стать его домом.
