Я проснулся от ощущения чего-то важного. Быстрый утренний ритуал — и я готов. Тихо шипят сервоприводы, смыкая стыки экзоскелета. Вышел на порог. Тигрис. Всё ещё здесь. Он сидел на снегу и смотрел на меня. Морда в тени, но я видел — жёлтые глаза не мигают. Рядом с ним на снегу — тёмное пятно. Кровь. И остатки того, что ещё утром было живым.
Я замер.
— Надеюсь, его завтраком стал не человек. — Усмешка тронула губы. — Впрочем, главное, что это не я.
Я смотрел на него, на кровь, на лес за спиной. В голове медленно складывалась картина вчерашнего дня. И ощущение важного наконец обрело имя.
Теслов. Он ждёт.
— Значит, так, — сказал я себе под нос. — Ладно.
— Мне к Николаю. — Я помедлил, глядя на зверя. — А тебе... сам решай.
Я зашагал по снегу к дороге.
Через минуту услышал за спиной мягкие, тяжёлые шаги.
Теслов сидел снаружи.
Я не сразу понял, что это он. На раскладном стуле, ссутулившись, в том же свитере, что и вчера. Перед ним — маленький складной столик, на нём пустая кружка, ещё одна, окурки россыпью, помятая пачка.
Он не спал. И судя по всему — давно.
— Ты где ходишь? — голос хриплый, но без злости. Усталый.
Я подошёл ближе. Теслов поднял глаза — и замер.
Увидел тигриса.
Зверь остановился метрах в десяти, сел в снег и смотрел на нас обоих.
Теслов медленно поднялся. Стул скрипнул. Он смотрел мне за спину — на зверя. Взглядом инженера, который видит механизм, но не понимает, как он работает.
— Это… — он сглотнул. — Ты… это что?
— Тигрис.
— Я вижу, что тигрис! — он не повышал голоса, но в нём прорезалась нервная дрожь. — Где модуль? Где имплант? На нём нет… Он же… — Теслов перевёл взгляд на меня, и я впервые увидел в его глазах не любопытство, а страх. — Он без контроля. Ты понимаешь? Это дикий зверь. Хищник. Он…
— Я знаю.
— У него сбой?
— Скорее не такой как все. На него не действуют модули дрессеровки.
— Что? Да он в любой момент может тебя убить!
— Мог. — Я посмотрел на тигриса. Тот сидел неподвижно, только уши чуть шевельнулись. — Но сделал бы это еще вчера.
Теслов открыл рот, закрыл. Снова посмотрел на зверя. На меня. На зверя.
— Ты… — он выдохнул, провёл рукой по лицу. — Как?
Я коротко пересказал свой безумный эксперимент с клеткой.
Теслов слушал молча.
Когда я закончил, он долго смотрел на тигриса. Потом хрипло усмехнулся.
— Значит, он тоже выбрал.
Я не ответил.
Николай затушил окурок и направился к двери.
— Пошли. Всё готово.
Я двинулся за ним. Тигрис поднялся, сделал шаг следом, но у самого входа остановился.
Он долго смотрел на тёмный проём, на металлическую дверь, на запах озона, тянущийся изнутри. Потом развернулся и лёг у стены, положив морду на лапы.
— Не идёт, — заметил Теслов.
— Значит, не хочет.
Мы вошли внутрь. Дверь закрылась за нами, отрезая утро, снег и жёлтый глаз, оставшийся снаружи.
Работу он закончил давно.
Это читалось во всём: в сдвинутых инструментах, в аккуратно сложенных переходниках, в трёх пустых кружках на краю стола.
На столе, там, где вчера стояли пепельницы-ежи, теперь лежали распечатки, испещрённые красным маркером. Тессеракт гудел ровно, но в его гудении появилась новая нота — выше, напряжённее.
— Смотри, — Теслов ткнул пальцем в схему. — Я перепаял интерфейсы. Сделал переходник под твой имплант. — Он показал на тонкий жгут проводов, заканчивающийся разъёмом, которого я раньше не видел. — Осколок встанет сюда. Тессеракт получит сигнал не от твоего паттерна, а от него.
— То есть он подумает, что я — это он?
— Не совсем. — Теслов потёр переносицу. — Он подумает, что ты — часть его. Фрагмент. Один день, одна сцена. Если повезёт, ты не провалишься в чужую жизнь целиком, а просто… заглянешь. Как мы и говорили. Замочная скважина.
Он помолчал.
— Но есть нюанс.
Я ждал.
— Время. — Он развернул ко мне график. — Твой прошлый прыжок, в свой тессеракт, занял секунду. Для меня. Для тебя — несколько часов субъективного времени. А здесь…
Он провёл линию пальцем. График уходил вниз.
— Здесь синхронизация может сломаться. Для тебя пройдёт несколько минут. Для меня — час. Или сутки. Или наоборот. Я не знаю. Никто не знает. Это как открыть дверь в комнату, которой нет на плане.
— Риск?
— Риск в том, что я не смогу тебя вытащить. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Если связь оборвётся, если паттерн рассыплется… ты останешься там. В чужой голове. Навсегда.
Тишина. Гул тессеракта.
— Ты всё ещё хочешь?
Я кивнул и сел в кресло.
Теслов закрепил контакты, надел на меня шлем. Тот самый, «Онейрос», пахнущий старой кожей и чужим потом.
— Осколок вставлю, когда скажешь, — его голос звучал глухо, через стук собственного сердца. — Готов?
— Да.
Щелчок. Холодный укол — и тело в кресле обмякло.
Теслов смотрел на него пару секунд. Потом перевёл взгляд на приборы. Ровная линия. Ноль изменений. Всё идёт по плану.
Первые дни он не отходил от приборов.
Проверял показатели каждый час, сверял с расчётами, делал пометки в журнале. Линия не двигалась. Ноль эмоций. Ноль реакции. Как будто там, внутри, ничего не происходило.
— Это нормально, — бормотал он вслух. — Он в чужой памяти. Синхронизация другая. Всё идёт по плану.
К концу третьего дня напряжение начало давить. Теслов понял, что ещё немного — и он начнёт разговаривать с приборами всерьёз.
Он вышел на улицу.
Воздух был холодным, но уже не февральским — весна подбиралась незаметно, крадучись. Теслов сел на ящик у стены, закурил. Смотрел на лес, на серое небо, на свои руки, которые слегка дрожали.
Обдумывал варианты. Что могло пойти не так. Что ещё можно проверить. Какие данные упустил.
И только через несколько минут, когда первая сигарета догорела до фильтра, он задал себе вопрос, которого избегал все три дня:
— А где зверь?
Он огляделся. Снег вокруг лаборатории был утоптан только его собственными следами. Тигрис исчез.
— Хм, — сказал Теслов в пустоту. Пожал плечами. Закурил следующую.
Зверь его не касался. Ушёл — может оно и к лучшему. В конце концов, так безопаснее.
На пятый день Теслов понял, что так дальше нельзя. Телу нужен уход.
Он соорудил капсулу. Ничего сложного — старый медицинский модуль, система подачи питательных смесей, датчики влажности и температуры. Подключил к автономному питанию, настроил подачу. Теперь организм получал всё необходимое — медленно, экономно, ровно столько, чтобы не атрофироваться.
— Будешь должен, — сказал Теслов ему. Тот не ответил.
Снег осел, почернел, пополз ручьями. Потом сошёл совсем. В проталинах проклюнулась первая трава — жидкая, бледная, но живая. Днём стало тепло, по ночам ещё холодало, но уже без прежней лютости.
Весна подкралась незаметно.
Теслов вытащил стул на улицу. Сидел, смотрел на лес, курил. Приборы носил с собой — КПК, на который вывел показатели. Линия не двигалась месяцами.
Он уже не ждал в прежнем смысле. Он просто контролировал процесс. Как дежурный у спящего реактора.
Иногда, глядя на ровную линию, он бормотал в пустоту:
— Ну давай. Подай хоть какой-то знак.
Но приборы молчали и Николай возвращался к работе.
Первый месяц он считал дни. Потом перестал — появились другие заботы и теории.
Он проверял капсулу, менял питательные смеси, чистил контакты. И параллельно — работал.
Тессеракт не выключался. Данные лились потоком. Теслов сидел за мониторами, сопоставлял графики, искал закономерности. Рассинхрон времени, который они обсуждали перед погружением, теперь стал его личной загадкой.
— Если я пойму, как это работает, — говорил он вслух, обращаясь то ли к спящему, то ли к самому себе, — мы сможем управлять не только входом, но и длительностью. Представляешь? Три минуты внутри — год снаружи. Или наоборот.
Спящий не отвечал. Теслову и не нужно было.
Он делал пометки в журнале, чертил новые схемы, перепаивал старые платы. В лаборатории пахло канифолью и свежим кофе. Жизнь продолжалась.
Иногда, заканчивая очередной расчёт, он подходил к капсуле.
Смотрел на обросшее щетиной лицо, на ровное дыхание, на капельницы с питанием. Щетина уже почти в бороду — месяц, другой, и можно будет заплетать косички.
— Лежишь, — говорил Теслов. — Отдыхаешь. Самый сложный эксперимент в моей жизни, а главный подопытный взял и уснул.
Спящий молчал. Теслов усмехался своим словам и возвращался к мониторам.
В тот день Николай сидел на стуле, грел лицо на солнце и думал, что надо бы сменить питательную смесь. Завтра. Или послезавтра. Какая разница.
Он уже не ждал. Просто существовал рядом с этим ожиданием.
И тут — тишина стала другой.
Теслов не сразу понял, что изменилось. Птицы замолчали. Ветер отступил.
Он поднял голову.
Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. Теслов вскочил, едва не опрокинув стул.
— Ты…
Тигрис вышел из леса.
Он изменился. Шкура свалялась, на боку — свежий шрам, длинный, рваный. Похоже, зима далась ему нелегко.
Тигрис смотрел прямо на него. В жёлтых глазах — ничего, кроме ровного, тяжёлого внимания.
Сейчас прыгнет.
Секунда. Другая. Третья.
Зверь не двигался.
— Ну? — голос Теслова сел, сорвался в хрип. — Чего ждёшь?
Тигрис моргнул. Один раз.
И медленно перевёл взгляд —
с Теслова на дверь лаборатории.
Николай не сразу понял. А когда понял — дыхание перехватило уже по другой причине.
— Чёрт, — выдохнул Теслов.
Ученый рванул внутрь. Споткнулся, чуть не упал, влетел в лабораторию. К прибору, к экрану, к показателям.
Линия пошла вверх.
— ДА! — заорал он. — ДА, твою мать!
Теслов обернулся. Тигрис стоял на пороге. Жёлтые глаза смотрели в темноту лаборатории, туда, где в капсуле лежал он.
— Он возвращается, — выдохнул Теслов. — Он…
🕓 Холодный укол в затылок — и мир схлопнулся.
А потом — рванул обратно, но уже другим.
Я чувствовал, как мыслям сложно находить связи между собой.
Секунду назад я сидел в кресле лаборатории. Тёплый гул тессеракта, запах флюса, родная тяжесть «Тайфуна» на плечах.
А сейчас —
Холодный, колючий ветер бьёт в лицо — шлем закрывает только верхнюю часть. На зубах песок. Настоящий.
Огромное, мёртвое солнце выползает из-за горизонта пустыни. Но оно не греет. Совсем. Как лампа в морге. Мурашки прошли по телу.
«Тайфун» слушался безоговорочно — сервоприводы, усиление, идеальная подстройка. А здесь... здесь броня другая, тяжёлая, неуклюжая, она живёт своей жизнью. И слушается совсем не меня.
Дыхание сбилось. В груди — чужой ритм. Я хочу вдохнуть — но не поспеваю за чужим телом. Мне потребовалось немало усилий, чтобы его базовые автономные привычки стали моими привычками.
Мысли путаются.
Я пытаюсь сообразить: «Где я? Что происходит?» — но что-то внутри мешает. Словно на мой мозг надели маску — плотную, влажную, и она проталкивает вперёд чужие образы, чужие рефлексы.
Спокойствие, отчаяние, ожидание добычи.
— Это не мои мысли, — хочу сказать я.
— Целую неделю сижу... — проносится поверх моих слов.
Я одновременно — я и не я. Моё сознание ещё здесь, оно цепляется за реальность, за тепло лаборатории, которое уже исчезло. Но чужая воля сильнее. Она не ломает — она отодвигает, занимая место водителя.
Тело дёргается. Чужие пальцы сжимаются в кулак. Чужой взгляд щурится, вглядываясь в горизонт.
Я пытаюсь вырваться — хотя бы мыслью, хотя бы словом. Но маска сидит плотно.
И вдруг — прорывается. Чужое. Громкое, отчётливое, как выстрел в голове:
— «Что за невезуха такая, — проскочило в моей голове. — Целую неделю сижу в засаде, а ни один детектор даже не пискнул. Мины скоро ржаветь начнут».
Я слегка улыбнулся своим мыслям.
Его мыслям.
Но улыбался уже я.
Я — это он.
А он — это я.
Сопротивления больше нет.
Под красно-зеленоватыми лучами где-то неподалеку в песках раздавались выстрелы и смех местных сталкеров, которые, видимо, опять на спор расстреливали поселение стичей.
Уже который день я просыпаюсь в пустыне, проверяю свои приборы и запасы расходных материалов, перезаряжаю и чищу оружие. Но сегодня с самого утра меня не покидало предчувствие чего-то особенного.
Отряхнувшись от сырого песка и пепла, я поднялся навстречу новому дню.
Не по-наймовски размеренный шаг, не по-старательски нагруженный оружием боец с красным значком на груди пересекал пустошь, избегая дороги, двигаясь плавно и бесшумно. А если кому-то и удавалось приметить меня, то я замечал только страх в их глазах: будь то блуждающий сталкер или отставший от семьи стич — все обходили меня стороной.
И это не могло не радовать и не приподнимать мою самооценку.
Ведь неспроста на моих погонах под приличным слоем дорожной пыли прятались четыре звезды. Одна — подарок родителей, за то, что жестоко и молниеносно убивал монстров. И три я вырвал в этой пустыне, борясь с несправедливостью, обрушившейся на нашу деревню.
Наёмные бойцы и промышленные капиталисты — вот моя цель, а не игривые набеги в крысиные подземелья.
К спине аккуратно прилипла снайперская винтовка, приобретенная на чёрном рынке у Вервольфа Штайна.
Целый рюкзак различных медицинских препаратов, энергетических заслонок, автоматических мин и детекторов движения, огромные ленты патронов, в том числе и отобранных у тех, кому повезло меньше.
Террорган, уже не новый, но по-прежнему родной, полностью пересобранный и доработанный мной.
Подарок Штайна — Хелфаер.
И непонятный мне своей мощностью трофейный тандем, с которым меня сам Ирод Весельчак обещал научить обращаться.
Любому другому таких запасов хватило бы на месяц. Для меня — это всего лишь возможность выжить в первой же схватке за свою жизнь.
Солнце уже в зените. От песка поднимается волна жара. Я жадно открываю рот, хватаю обжигающий воздух, как выброшенная на берег рыбёшка.
Покрепче затянув ворот на шлеме госта, я замер — мне почудился тихий писк детектора.
Так и есть. Пересечение сразу двух. Первый движется с северо-западного завода, а второй начал движение с города.
Нужно поспешить приблизиться к дороге — там уже неделю пылятся мои автоматические мины.
Вот это скорость! В такой пыли без детектора даже я не заметил бы прошмыгнувшего грузовика.
Но почему они идут навстречу друг другу?
Пока я дожигал последние батарейки от бинокля, пыль опустилась, и дорога начала принимать свои очертания.
Я был поражён.
Огромный воин — судя по всему, наёмник — перегородил путь молодому сталкеру. Весь обвешанный шкурами крыс и когтями стичей, сталкер прятался за деревом. Тяжело дыша, он трясущимися руками менял патроны на винторезе.
Перед ним возвышалась фигура воина в блестящей броне, с тугими мышцами, полностью заполнявшими её. Огромный миниган он с лёгкостью удерживал в одной руке. Я отчётливо видел его ухмылку и полное спокойствие перед малышом.
Взвесив метким глазом рюкзак сталкера — забитый не больше чем на пару сотен меди, — я решил идти своей дорогой.
Но тут лёгкий порыв ветра отшвырнул роскошные волосы здоровяка, и я заметил на его лице огромный шрам, пересекающий зелёный глаз.
В голове потемнело.
Из памяти автоматной очередью ударили воспоминания: детские крики, дым, люди в серых накидках, убивающие любого, кто попадал на глаза. У всех убийц без исключения глаза были зелёными.
Но я запомнил лишь одного. Того, на чьём лице оставил шрам мой отец перед смертью.
С тех пор я никогда не забывал его высокомерного лица.
Вернувшись в сознание, я уже держал его голову в перекрестии прицела.
Я понимал: шансов попасть с такого расстояния практически нет. Но звук выстрела дал бы мне время подойти поближе.
Не зря Штайн советовал мне эту винтовку.
Первый выстрел пробил броню, и наёмник пошатнулся.
«Он ранен», — скользнуло в мыслях.
Уголок губ потянулся вверх, обнажая зубы в звериной ухмылке. Чувство свершающейся мести заполняло меня. Казалось, что я смогу за один прыжок преодолеть расстояние до человека в сверкающей броне.
Быстрыми прыжками, от дерева к дереву, я оказался ближе. В ушах стоял звон от плескающегося в крови адреналина.
Дрожь под ногами подсказала: миниган набирает обороты. Пятнадцать лет в пустыне научили меня действовать быстро.
Механический звук крошил всё вокруг, но я видел поток трассеров, вылетающих из его шестиствольной машины.
Понимая, что увернуться мне не удастся, я на ходу достаю своё детище, уже заряженное патронами с паникующей жидкостью. Выскочив на дорогу, между молодым сталкером и наёмником, я открыл огонь.
Пока я просчитывал траектории полета пуль минигана, пришлось залечивать раны прямо в процессе стрельбы. Одна задела мне шею, вторая попала в ногу, и ещё пара пуль прошли на вылет через плечо.
В то время как я, не переставая, колол себе вакцину, останавливающую кровотечение, боец со шрамом на лице, с полным отсутствием эмоций, начал стрелять выше меня на пару метров.
«Патрон с паникой добрался-таки до цели», — догадался я.
Механический звук стих...
Ярость не покидает меня ни на секунду.
Прошло уже около получаса, а я всё бегу в неизвестность.
И даже череп не забрал...
Тишина.
Ни пустыни. Ни выстрелов. Ни ветра. Ни шагов, ни дыхания, ни сбитого ритма сердца, который всё это время стучал где-то внутри.
Только тьма.
Ничего не происходило.
Он ушёл.
Я остался один.
Но кто — я?
Попробовал вспомнить имя. Вместо имени — четыре звезды на погонах. Чужие.
Попробовал вспомнить лицо. Вместо лица — шрам через левый глаз, зелёный. Тоже чужое.
Всё, что всплывало, было не моим. Каждая мысль, каждый образ — чужие. А своих не было. Совсем.
Я — пустота.
В которой только что кто-то был.
И оставил след.
Страх пришёл не сразу. Сначала — растерянность. Потом — холод. Изнутри. Липкий, тяжёлый.
Я попытался за что-то зацепиться. За любое своё. Запах. Звук. Ощущение.
Ничего.
Только тьма. И в ней — я. Или не я? Как понять, если нечем думать, нечем чувствовать, нечем вспомнить?
Я умер?
Точка света — далеко. Очень далеко. Единственное безобразие, нарушающее этот мрак. Что это?
Не мысль. Не слово. Просто пятно света. Размытое, слабое, другое. Главное — не тьма.
Я потянулся к нему. Не руками — их не было. Просто всем собой, всем, что ещё оставалось от меня.
Ближе.
Ещё ближе.
Пятно росло.
Обретало форму.
Круглое.
Жёлтое.
Глаз.
Жёлтый глаз смотрел на меня.
Он не мигал. Не двигался. Просто смотрел — откуда-то из другого мира, из другого времени.
Это было не его воспоминание. Не корсара.
Если не его, может, это моё?
Я вцепился в этот взгляд. Вцепился зубами, хотя зубов не было. Вцепился всем, чем мог. Единственное живое, единственное настоящее во всей этой пустоте.
Глаз не исчезал. Смотрел. Ждал.
Я потянулся к нему — и вдруг почувствовал.
Руки.
Не чужие — свои. Они сжимали что-то маленькое, холодное. Пульт. Пульт от клетки.
Пальцы сжались сильнее. Пластик скрипнул. Боль отдалась где-то далеко, но это была моя боль.
Я сжал кулак.
Ещё.
Ещё.
Грудная клетка дёрнулась. Воздух вошёл внутрь. Вышел. Вошёл снова. Ритм. Свой ритм.
Я вспомнил, как дышат.
Потом — как открывают глаза. Веки дрогнули. Свет ударил режущей болью. Красный, тёплый, живой.
Я зажмурился, открыл снова.
Наверху — потолок лаборатории. Знакомый, с пятнами копоти и трещинами.
Рядом — лицо. Человек. Не сразу узнал — заросший, с усталыми постаревшими глазами. Теслов. Он что-то говорил, но слова доходили не сразу, тонули в гуле собственной крови.
Я не слушал. Смотрел на свои руки.
Пальцы шевельнулись. Медленно, неуклюже, как чужие. Я заставил их сжаться в кулак. Получилось не сразу.
— Я… — голос сорвался, превратился в хрип. Чужой звук. Но я узнавал его.
Я перевёл взгляд дальше. Туда, где в дверном проёме стоял свет, а в нем темный силуэт.
Жёлтые глаза этого силуэта смотрели на меня. Не мигали.
Я вспомнил этот взгляд. Тьма, пустота, и этот свет, который вытащил меня оттуда. Моя память. Моя.
Я хотел сказать что-то, но язык не слушался.
Тогда я просто посмотрел на него в ответ. Долго. Тяжело. Сквозь пелену, сквозь боль чужой жизни, осевшей в костях.
Тигрис моргнул.
Один раз.
Потом развернулся и вышел на улицу.
Солнце било в дверной проём, заливало лабораторию тёплым, живым светом. Весна. Долгая. Тёплая. Настоящая.
Я закрыл глаза и просто дышал.
Живой.
